Обездоленные

Он австралиец: такой же, как и я сам. Он лежит в красной пыли на дерюжном мешке, его печет солнце, и ленивые мухи тучами садятся на него как на старого знакомого. Черные вороны, расположившиеся на высохших ветвях соседних деревьев, не проявляют никакого интереса к его беспомощному тельцу с вздувшимся до невероятных для ребенка размеров животом.

Мальчику не больше двух лет, но всю жизнь, от рождения до смерти, ему предстоит прожить в тюрьме без стен. Этой участи среди австралийских аборигенов избегают лишь те, кто, на свое счастье, появляются на свет мертвыми. А тем, кто родился живым, предстоит голодать, и никого это не будет волновать. Никто не проявит сострадания и к женщине с лицом деревянного тотема, сидящей рядом с ребенком на таком же дырявом мешке.

Сегодня в Австралии сохранилось лишь незначительное число коренных аборигенов по сравнению с тем временем, когда капитан Кук впервые ступил на австралийскую землю и прибывшие с ним белые решили здесь обосноваться. Пришельцы находили забавной охоту на странных чернокожих, коренных жителей континента, и странных животных — кенгуру. Дальнейшая история этих людей и животных была очень похожей, правда, сейчас кенгуру продолжают истреблять из ружей, а «або», «черных» — так называют их белые — закон формально охраняет. Для них даже созданы особые резервации, якобы для того, чтобы не дать им окончательно вымереть. Но и те и другие вот-вот перестанут напоминать о своем существовании.

Сегодня аборигены составляют примерно 1 процент населения Австралии. Но 10 процентов всех детей, умирающих до года, — дети аборигенов. В более старшем возрасте эта цифра поднимается до 28 процентов. Они умирают от истощения, воспаления легких и других болезней.

Когда я рос, мне хотелось поближе узнать, что же представляют собой австралийцы «другого сорта». Но, как и другим детям, выросшим в городе, мне тогда не удалось встретиться ни с одним из них.

И вот теперь, ставши взрослым, я специально приехал, чтобы повидать аборигенов.

...Мы прибыли в поселок Палме. Этим местом мог бы гордиться любой расист Южной Африки. О, эта резервация — апофеоз расистского фарисейства. Здесь нет ничего. Здесь нельзя даже достать пищи. Это колония изломанных жизнью людей, которые должны прошагать четыре мили, чтобы купить хлеба, патоки или чая в лавке, хозяина которой все называют не иначе как Свинья. Прозвище он получил за выражение, которое появляется на его физиономии, когда он разговаривает с чернокожим. А если у кого-нибудь нет сил прошагать по жаре четыре мили, то единственное место, где они могут добыть съестное, — свалка. Но там нужно выдержать конкуренцию с воронами и собаками.

В центре этой свалки, описать которую может только человек с воображением Данте, живет многодетная семья. Она обитает в перевернутом баке для воды: четверо детей похожи больше на призраки, чем на живые существа.

Впрочем, если верить нашим газетам, этого просто не может быть в «процветающей Австралии».

(Из статьи Джона Пилджера. «Ник Кейв и Кейли Монуг», 1970)

***